Книга "Fable: Тереза": страница 1

Перевод: Егор Сычёв

Разве кто-нибудь по-настоящему знает друг друга?

Мать, отворившая дверь, была невероятно расстроена; на её лице застыл чистый, неподдельный ужас. Она казалась женщиной, пребывающей в трауре – будто самое страшное уже случилось, либо вот-вот должно произойти. Это смог бы понять даже слепой. А уж я, будучи слепой, точно знаю, о чём говорю.

Прежде всего я почувствовала её запах. По моему опыту, женщины гораздо больше заботятся о личной чистоте, чем мужчины. Они чаще моются и стараются скрыть любой оставшийся телесный запах с помощью ароматного мыла и духов. Я не знаю, почему всё устроено именно так, но мужчины, похоже, испытывают гордость за собственную вонь. Более того – они ею упиваются. Они громко пускают газы. Кажется, они считают воду чем-то враждебным как для питья (предпочтение отдается алкоголю), так и, особенно, для купания. Я не думаю, что это делается ими намеренно. Просто такова их природа.

Впрочем, бывают исключения. Например, члены королевской семьи. Мужчины благородных кровей могут пахнуть так же благоуханно, как и любая женщина.

А ещё есть Герои. Вы всегда можете понять, когда находитесь рядом с Героями. Но запах, который от них исходит, полностью зависит от их мировоззрения.

Не все Герои одинаковы. Распространённое заблуждение, что все Герои на одно лицо. Это совсем не так. Да, безусловно, Герои как группа, обычно, стараются действовать во имя общего блага, но делают они это совершенно по-разному. Порой путями, диаметрально противоположными друг другу.

Есть Герои, которые склонны вести свои дела более светлыми методами. Когда вы оказываетесь рядом с таким человеком, сам воздух вокруг вас кажется чистым и свежим, даже если вы стоите посреди канализации. (Почему вы вообще могли бы оказаться посреди канализации, ума не приложу. Это просто для наглядности.)

С другой стороны, есть Герои, считающие, что цель полностью оправдывает средства. У них нет никаких угрызений совести в том, какими способами они добиваются своего, пока задача не будет выполнена. Когда вы оказываетесь рядом с такими, в воздухе словно витает запах серы.

На самом деле, говоря «вы», я обобщаю. Вы, скорее всего, не почувствуете ничего. Причина, по которой я в этом весьма уверена, заключается в том, что поначалу, когда мои чувства только начинали обостряться и я «видела» мир иначе, резкий запах нередко доносился до меня, и я говорила кому-нибудь рядом с собой: «Вы чувствуете это? Какой ужасный запах!», – а в ответ слышала: «Я ничего не чувствую, и прояви уважение, женщина; приближается Герой».

Или же, наоборот, я могла заметить, каким сладким кажется воздух, и в ответ получала такое же недоумение, а затем узнавала, что неподалеку находился Герой. Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, почему всё обстоит именно так и почему различать это могу только я.

Казалось, будто лишь потеряв зрение, я по-настоящему обрела способность видеть. Порой мне становится жаль окружающих. Они полагаются на своё зрение, зачастую игнорируя остальные чувства. Я же, напротив, завишу от тех четырёх, что у меня остались, и не могу отвлекаться на вещи, которые привлекают тех, кто зависим от зрения. В результате во многом я куда более сосредоточена на мире, чем эти бедолаги, вынужденные полагаться на собственные глаза.

Итак, как я уже дала понять, первым явным признаком тяжелого душевного состояния этой женщины был запах, исходивший от неё.

Второй признак подсказали мне мои уши. Её хлюпанье носом и хриплость в голосе в тот момент, когда ей всё же удалось взять себя в руки и произнести: «Чем могу помочь?», – всё это говорило, что эта женщина плакала почти не переставая. Она боролась с горем и с треском проигрывала эту борьбу.

Я ощутила потоки воздуха вокруг неё, услышала, как колышется её платье, определила, откуда доносится её голос. Когда-то давно мне приходилось складывать все эти разрозненные ощущения воедино, чтобы создать образ в своём воображении. Теперь же я просто «видела», что она была среднего роста, около пяти с половиной футов, и стройная. Её волосы доходили до плеч, судя по тому, как они тёрлись о дешёвую домотканую ткань платья, хотя их цвет остался для меня загадкой. Недавно она работала на кухне; от неё всё ещё доносился запах свежеиспечённых кексов. Возможно, это было попыткой отвлечься от недавних бед.

– Вообще-то, – сказала я, – думаю, это я могла бы вам помочь. Позволите войти?

– Простите… мы знакомы?

Тон её голоса изменился; она слегка наклонила голову, без сомнения пытаясь заглянуть под мой капюшон, скрывавший черты лица.

– Разве кто-нибудь по-настоящему «знает» друг друга? – ответила я.

– Простите?

– Нет, это я должна просить прощения. Иногда я бываю излишне загадочной. Похоже, у меня это входит в привычку. Надо бы за этим следить.

Я медленно откинула капюшон. Она ахнула, увидев моё лицо, и тут же попыталась подавить этот возглас, поскольку, несомненно, решила, что это прозвучало невежливо.

Больше всего её поразило осознание того, что я была незрячей. Мои глаза скрывала повязка. Возможно, женщину это смутило, но на самом деле я оказала ей услугу. Людей гораздо больше шокировали мои неприкрытые глаза. Моя внешность совсем не соответствовала тому, какими привыкли представлять слепых. Вместо пары расфокусированных сфер, безжизненно взирающих в мир, у меня были лишь две пустые чёрные глазницы.

Вот что происходит, когда кто-то вырезает тебе глаза.

Я прожила сотни лет, но по сей день помню каждую секунду тех мучений. И последним, что я видела, прежде чем у меня навсегда отняли зрение, была бесстрастная маска Джека-из-Тени, наблюдавшего за наказанием, которое он назначил мне за нежелание сотрудничать. Я отказалась выдать ему сведения о моём брате, которого он разыскивал, и Джек крайне плохо воспринял это неповиновение.

Я кричала и продолжала кричать, и всё это время, хоть я и не могла видеть его лица, я была почти уверена, что он наслаждался каждым мгновением.

Иногда я мечтаю вернуться в тот самый миг. Найти ту себя – рыдающую, только что ослепшую, – и убедить её в том, что существует множество способов видеть мир. Что есть зрение-за-пределами-зрения, и что она постигнет его лучше, чем кто-либо другой из ныне живущих в Альбионе. Что то, что она тогда считала концом своей жизни, на самом деле было лишь её началом.

Впрочем, я сомневаюсь, что моё присутствие тогда могло бы что-то изменить. Но, если удача будет на моей стороне, на сей раз моё присутствие изменит всё.

– Простите, – произнесла Элизабет – так звали эту женщину, хотя она, без сомнения, не знала, что мне это известно. – Мне не следовало так реагировать… Я хочу сказать, да, конечно, входите.

До этого она лишь боязливо выглядывала в узкую щёлку, как это часто бывает при встрече с незнакомцем. Теперь же она распахнула дверь настежь; скрип петель и смещение её голоса подсказали мне это, когда она отступила назад. И всё же она полагала, что я этого не замечаю.

– Я открываю дверь, – громко выкрикнула она.

В первые примерно сто лет моей жизни меня раздражало, что люди автоматически повышали голос при первом знакомстве со мной. Теперь же я находила это забавным.

– Я слепая, а не глухая, – бросила я, входя в маленький домик, который едва ли тянул на что-то большее, чем хижина.

– Простите, здесь такой беспорядок, – машинально извинилась она и тут же охнула, осознав свою оплошность. – Ах да, вы же этого не видите… Простите. Мне не следовало говорить, что вы не можете видеть…

– Вообще-то я уже была об этом осведомлена, – сухо прервала её я. – Так что вряд ли обижусь. Лучшее, что вы можете сейчас для меня сделать, – это перестать извиняться.

– Я слишком много извиняюсь? Прост… – она осеклась и поспешно добавила: – На полу кое-где разбросаны вещи. Дайте мне минутку.

– Да, конечно.

Я не стала объяснять ей, что моё восприятие мира позволяет мне без труда обойти небольшие препятствия. Иначе я постоянно спотыкалась бы обо всё подряд. Как вообще можно объяснить способность воспринимать мир одной лишь силой воли? Разве что сказать, что человеческий разум невозможно сдержать в рамках, если он твердо намерен быть свободным.

Я стояла на месте, впитывая обстановку комнаты, пока она торопливо суетилась, убирая попавшиеся под руку предметы. Когда она закончила и, по-видимому, осталась довольна результатом, она повернулась ко мне и, слегка запыхавшись, сказала:

– Чем я могу вам помочь? Вы голодны? Не хотите ли…

– Свежеиспечённый кекс? Это было бы чудесно.

Она ахнула от изумления.

– Вы знали, что я собиралась сказать! Вы провидица?

– Ну, в общем-то, да. Хотя в данном случае мне не понадобилось ничего, кроме носа, чтобы их учуять.

– О... Да, конечно.

Она смущённо рассмеялась и придвинула мне стул. Я устроилась на нём, а она поспешила на кухню – принесла мне кекс и, судя по густому плеску жидкости, налила стакан молока. Она поставила всё передо мной, и на сей раз ей не пришло в голову громко объявить об этом, так что я сочла это своего рода прогрессом.

– Если, э-э… если вы не против моего вопроса… Я слышала разные легенды. Ну, просто истории, понимаете. Ещё когда я была девочкой, и мы по ночам сидели у костров и пугали друг друга…

– С тех пор, как я была просто девочкой, прошло немало времени, – сказала я, изрядно преуменьшая действительность. – Но я помню подобные забавы.

– И одна из историй была о слепой провидице, женщине, про которую люди болтали будто она живёт вечно. Я не помню её имени. Мы звали её Бесконечной Странницей.

– Какое поэтичное имя, – сказала я с лёгким смешком. А затем, уже более сдержанно, добавила: – Мне кажется, существам из легенд лучше оставаться на страницах книг, не находите? Когда они пытаются ходить по миру, ничем хорошим это обычно не заканчивается.

– Нет, не заканчиваются. Гм… – Она замялась, а затем спросила: – Я не хочу показаться грубой, но… зачем вы здесь?

Я съела уже половину кекса и теперь аккуратно положила его на стол.

– Насколько мне известно из разговоров горожан, ваша дочь серьёзно больна.

Мне не нужно было видеть её лицо, чтобы понять, как оно исказилось от отвращения.

– Горожане. Много от них толку. Перепуганное, бездушное стадо…

– Они и впрямь переходили на шёпот всякий раз, когда упоминали её.

Я услышала, как она облизнула губы. Должно быть, они пересохли и потрескались.

– Наверное, мне следовало бы быть снисходительнее. Понять, почему они боятся. Но я не могу, потому что всё, о чём я думаю, – это…

Вдруг из глубины маленького дома раздался пронзительный женский визг.

Элизабет подпрыгнула от испуга; ножки её стула резко скрипнули по полу. Я же сохраняла видимое спокойствие и отстранённость. Что совершенно неудивительно: у меня за плечами было несколько сотен лет практики.

Крик перешёл от завывающего воя к бессвязному выкрикиванию имён, за которыми последовали такие слова, как «Тьма!», «Зло!» и «Скверна!».

– О боги, опять началось, – выдохнула Элизабет и выбежала из комнаты. Я встала и последовала за ней; в её голосе сквозило отчаянное желание казаться спокойной и ласковой.

– Ш-ш-ш, милая, всё хорошо, всё хорошо, – повторяла она снова и снова.

Я вошла в комнату поменьше. Резкий скрип каркаса кровати подсказал мне, что кто-то яростно мечется в постели. Послышался плеск воды и голос Элизабет, вновь и вновь повторяющей: «Вот так, вот так, всё хорошо, всё будет в порядке», а затем звуки мокрой ткани, хлопающей по коже. Она прикладывала успокаивающую влажную тряпицу к лицу девочки, которая явно была в тяжёлом состоянии. Это продолжалось больше минуты, прежде чем её страдания наконец немного отпустили.

– Мама? – прошептал тихий, по-детски тонкий голос.

– Да, Энн, это я. Я здесь.

– Я сплю?

– Нет, сейчас нет.

– Заставь их прекратиться, – её голос сорвался на мольбу.

Я не могла различить деталей её внешности, но от девочки исходил густой запах пота. Слышался шорох – она ворочалась в постельном белье.

– Кто это? – с трудом выговорила она.

– Здравствуй, Энн, – произнесла я как можно мягче. – Меня зовут Тереза.

– Простите, – вмешалась Элизабет, – я забыла вас представить…

– У вас сейчас слишком много забот.

Я прошла через маленькую комнату и села на край кровати.

– Дай мне свою руку, Энн.

Девочка послушалась. Её рука в моей ладони казалась маленькой и хрупкой.

Что-то почувствовав, она слегка вздрогнула. Я знала, что так и будет, но девочка не могла отделить это ощущение от других образов, грохочущих в её сознании.

Её рука была влажной. Я оказалась права. Она была горячей – я положила ладонь ей на лоб, чтобы убедиться. Девочка была больна. Я повернулась к матери.

– Как давно это продолжается?

– Её всегда мучили сны, – голос Элизабет дрожал. – С самого детства. Сейчас ей одиннадцать, значит, началось это примерно лет в пять. По ночам она кричала во сне, а утром рассказывала мне такие яркие вещи… А затем, спустя месяцы, я слышала о событиях, которые точь-в-точь повторяли её рассказы. Но я не придавала этому значения. А потом…

Она замялась, стараясь взять себя в руки.

– А потом, два года назад, она проснулась в слезах и сказала, что одного мальчика, Джеймса Ливза, собираются убить. Я велела ей молчать, никому ничего не говорить, ведь это было слишком страшно. Но через неделю бедный Джеймс исчез, а Энн не послушалась меня и сразу же пошла к властям в Вороний Клюв – так называется наш городок…

– Я знаю.

– …и сказала, что ей приснилось, будто тело Джеймса бросили под каменным мостом через ручей, в двух милях отсюда. И именно там его и нашли.

– И они заподозрили, что это её рук дело, – подытожила я.

Она кивнула.

– Да, именно так и было. А потом вдова Кейл нашла окровавленную куртку Джеймса в ящике своего сына Рудольфа, который, если уж на то пошло, никогда не отличался здравым рассудком. Он признался, что совершил это. Рудольфа тут же повесили, но теперь все начали бояться мою Энн. Они решили, будто ею овладели злые духи и что она проклята. Она даже не может выйти на улицу – все сторонятся её. А в последнее время...

Она замолчала. Спустя мгновение плеск в кувшине подсказал мне, что она наливает воду в чашку, а затем подносит её к губам Энн. Девочка издала тихие, прихлёбывающие звуки. Напившись, она тихонько вздохнула и перестала двигаться. Её дыхание стало медленным и ровным; я поняла, что она снова погружается в сон.

– В последнее время она проводит дни либо корчась от непрекращающейся головной боли, либо спя, и вновь мучаясь кошмарами. Я не… – её голос сорвался. – Я не понимаю, чем она могла заслужить всё это.

– С хорошими и невинными людьми случаются дурные вещи, и, если пытаться приплести к этому слово «заслужил», можно просто сойти с ума. Поверьте мне, я знаю людей, с кем это произошло. И, если позволите спросить, где ваш муж?

– Он вполне мог стать одним из тех, кто лишился рассудка, – безрадостно ответила она. – Он сбежал полгода назад. Больше не смог этого выносить. Не выдержал, полагаю. Если в такой ситуации вообще уместно говорить «полагаю».

– Мне очень жаль.

Её платье тихо зашуршало – она пожала плечами.

– Люди делают всё, что в их силах, в тех обстоятельствах, в каких оказываются. Нас всех испытывают. Кто-то ломается. Кто-то остаётся.

Я была для этой женщины совершенно чужим человеком, и всё же она без колебаний распахнула передо мной и свой дом, и своё сердце. Должно быть, она отчаянно страдала от одиночества, а гнетущая тяжесть происходящего могла бы сломить и куда более сильную женщину.

Энн снова погрузилась в сон. Издав тихий звук, похожий на квохтанье наседки, Элизабет спросила:

– Вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное?

И тут её голос сорвался.

– Простите. Мне не следовало говорить «видели»…

– Это едва ли можно назвать кощунством. И, вообще-то, ответ – да. Я видела.

– Правда?

– Да. В себе. Этот ребёнок, ваша дочь, – я положила ладонь ей на предплечье, – вполне могла быть мною. В каком-то смысле она и есть я. У неё тот же дар, что был у меня в её возрасте: дар предвидения. Она – провидица.

Элизабет не сразу что-то сказала. Казалось, подбирала слова. Когда же она заговорила, в её голосе сквозил страх.

– Это… это так вы лишились зрения? Вас ослепил этот д…?

Я лениво махнула рукой, отметая её тревоги.

– Нет. Нет, зрение у меня отняла самая обычная, старая добрая сталь. Так что, если вы боитесь, что Энн ослепнет из-за видений, которые сейчас её преследуют, можете не беспокоиться.

И прежде, чем она успела облегчённо вздохнуть, я продолжила:

– Однако сила того, что она воспринимает, то, с какой мощью сны обрушиваются на неё…

Я не договорила.

Элизабет не собиралась довольствоваться недосказанностью.

– Что с ней будет?

И когда я не ответила сразу, она закончила за меня:

– Они убьют её, верно? Эти сны… они заживо её сожрут.

– Да… такая вероятность есть, и она весьма велика. Видения станут для неё невыносимыми, и часть её разума просто не выдержит. Она не выживет.

– О боги… – сдавленно всхлипнув, она закрыла лицо руками. Я пришла в её жизнь со знанием и пониманием того, через что проходит её дочь, но всё, что я сделала – это вынесла ребенку смертный приговор.

– Сделайте что-нибудь, – взмолилась она с отчаянной настойчивостью. – Вы знаете об этих вещах. Вы понимаете, как это работает. Вы можете остановить это? Можете… можете заставить это исчезнуть?

– Вы имеете в виду избавить её от дара пророчества?

– Дара? – это слово прозвучало у неё из уст как нечто мерзкое. – Дара? В каком здравом уме это вообще можно назвать даром? Посмотрите, что он с ней делает! Если это дар, значит, его нужно немедленно вернуть отправителю! Вы можете это сделать?

– Могу ли я? Нет. У меня нет способности лишать кого-то видений.

Наступила долгая пауза, и затем она произнесла с мрачным отчаянием:

– Тогда почему вы здесь? Я имею в виду…  очевидно, вы ведь пришли сюда не просто так. Что-то направило вас, привело к моему порогу. Это не может быть совпадением, просто не может.

– Я признаю, в такое объяснение было бы трудно поверить.

– Тогда почему вы здесь? Скажите, что вы можете сделать, прошу вас. Я умоляю вас.

Что я могла ей сказать? Что меня потянуло в этот неприметный городок моё собственное второе зрение? Что, прибыв сюда, мне стоило лишь прислушаться к разговорам горожан, чтобы понять: именно положение Энн и было причиной моего прихода? И что, когда я вошла в дом, когда меня пригласили внутрь, когда я действительно приблизилась к Энн и коснулась её руки…

В тот миг её будущее стало для меня ясным. Я увидела, что она движется к преждевременной кончине. Я увидела её разум как плотину, отчаянно пытающуюся сдержать натиск видений, и поняла, что вскоре он не выдержит этого давления. Плотина рухнет, и в одно мгновение девочки не станет, жизнь окажется растраченной впустую.

Внутри меня вспыхнул бунт против всей вопиющей несправедливости. Какой вообще был смысл в этой короткой жизни, если всё должно было закончиться вот так? И всё же именно это уготовила ей судьба.

– Я ничего не могу сделать, – медленно произнесла я, а затем, прежде чем она успела перебить меня, разрыдаться или сотворить что-нибудь ещё, что вряд ли помогло бы делу, добавила: – Но, возможно, есть кто-то, кто сможет.

– Что? – Было очевидно: она уже потеряла всякую надежду, и тот факт, что я дала ей призрачный шанс… Мне почти казалось жестоким делать это, ведь вероятность успеха была столь ничтожна. – Значит, есть? Кто он? Приведите его ко мне. У меня почти ничего нет, но я заплачу сколько угодно… сделаю всё… всё, что потребуется. – Её отчаяние ощущалось физически.

– Его нельзя привести к вам. Мне придётся пойти к нему самой. Но путь будет нелёгким…

– Я отправлюсь немедленно, – сказала она.

– Вы не выживете. И кто тогда позаботится об Энн?

– Да… да, конечно. Вы… – она едва осмелилась произнести вопрос вслух. – Вы хотите сказать, что готовы помочь? Я… я заплачу вам...

– Вы всё твердите об оплате. Если бы я не желала этого делать, никакая плата не заставила бы меня согласиться. Если же я захочу, никакое её отсутствие меня не остановит. Я помогу, но… – и я прервала её прежде, чем она успела растратить то немногое время, что у нас было, на слова благодарности, – это будет непросто. Для начала, чтобы выполнить задачу, мне понадобятся услуги Героя. А Герои, увы, в наши дни встречаются не так уж часто.

– У нас есть Герой! – возбуждённо воскликнула она.

Даже провидица, для которой будущее – раскрытая книга, порой может быть удивлена.

– Правда?

– Да! Прямо здесь, в Вороньем Клюве. Так называется наш городок…

– Вы мне уже говорили.

– Говорила, да? – в её голосе звучало почти детское воодушевление. Вновь обретённая надежда на лучшее будущее нередко действует на людей именно так. – Простите, просто…

– Я понимаю. Вы сказали, что у вас есть Герой…

– Ах да. Его зовут Элайджа Стейн.

– И вы утверждаете, что он – Герой. Герой Воли? Силы? Ловкости?

Этот вопрос явно поставил её в тупик.

– Честно говоря, я не знаю. Думаю, он просто… Герой.

– Просто Герой. Хорошо. – Я постаралась сохранить рассудительность. – Тогда вы можете сказать, где мне найти этого «просто Героя»?

– Обычно его можно встретить в «Петухе и Вороне». Это трактир в центре города.

– Да, название вполне звучащее. Что ж… – я поднялась на ноги, – тогда я разыщу Элайджу Стейна, а дальше посмотрим, как всё сложится.

– Спасибо. – Она обошла кровать и подошла ко мне, затем замялась. – Можно… можно я вас обниму?

– Если это неизбежно, – ответила я. – Но тут есть одна проблема. Если вы это сделаете… кое-что произойдёт.

– Кое-что…?

– Скорее всего, через меня у вас возникнет видение будущего. На данный момент будущее пребывает в неопределённости, но если видение будет вызвано, оно станет неизменным. Вы можете узнать прямо сейчас, выживет ли ваша дочь или умрёт. Если первое – у вас впереди вся жизнь с ней. Если второе – та крохотная надежда, что ещё может поддерживать вас в ближайшие дни, исчезнет навсегда. Готовы ли вы пойти на такой риск?

Последовала короткая пауза, и я услышала, как она отступила на шаг.

– Нет.

– Очень мудро.

Затем я направилась в «Петух и Ворон».

Найти его оказалось нетрудно. Вороний Клюв был небольшим городком, а запах алкоголя тянулся от трактира так отчетливо, что сам вывел меня к нему. По правде говоря, промахнуться я могла бы только при сильнейшем насморке.

Я вошла в трактир. Внутри стоял ровный гул смеха и разговоров, который постепенно стих, когда посетители заметили моё присутствие. А когда я откинула капюшон, открыв им свою слепоту, в помещении воцарилась полная тишина. Я просто стояла на месте, ожидая, пока кто-нибудь заговорит – я знала, что это неизбежно.

– Могу я вам чем-то помочь, мисс? – это была служанка. В её голосе звучала неуверенность. Вероятно, незрячие заходили сюда нечасто, а женщины в одиночку и того реже. Так что одинокая слепая женщина, должно быть, стала для них настоящей загадкой.

– Я ищу человека по имени Элайджа Стейн. Мне сказали, что он Герой, пользующийся некоторой известностью.

На мгновение повисла тишина, а затем из-за столов раздался громкий, грубый мужской хохот. Служанка резко оборвала их:

– Прекратите над ней смеяться!

Смех тут же стих.

– Элайджа Стейн? – неуверенно переспросила она, когда в зале снова стало тихо. – Вы, э-э… уверены?

– Именно это имя мне и назвали.

– А вы уверены, что тот, кто вам его сообщил, не решил над вами подшутить?

Это звучало недобрым знаком.

– Я вполне в этом уверена. Меня ввели в заблуждение? Он не Герой?

Вместо прямого ответа она сказала:

– Когда я видела его в последний раз, он был на заднем дворе. Можете сами убедиться. Если хотите, я вас к нему провожу…

– Нет, всё в порядке. Я найду его сама, спасибо.

Я вышла за дверь и направилась к задней части трактира. Земля под ногами была мягкой и вязкой, и мне пришлось ступать осторожно, чтобы не поскользнуться и не упасть. Судя по всему, недавно прошёл дождь. По крайней мере, я искренне надеялась, что именно этим объясняется влажность под ногами. Альтернативная версия меня совсем не радовала.

Обойдя трактир сзади, я услышала тяжёлый храп, доносившийся прямо с земли. От храпящего мужчины (по крайней мере, я решила, что это мужчина) волнами исходило зловоние алкоголя. Я неохотно позволила словам, уже лежавшим у меня на языке, сорваться с губ, но иного выбора не было.

– Элайджа Стейн? – нерешительно окликнула я. Само произнесение имени прервало храп; на каком-то уровне он, видимо, меня услышал.

– Элайджа Стейн, – повторила я, на этот раз громче и повелительнее.

В ответ раздалось ещё более громкое сопение, а затем невнятное:

– А? Чего?

Всё в его голосе и движениях говорило само за себя. По тому, как он почесал подбородок, я поняла, что у него щетина. Его глаза, должно быть, налились кровью – дополнительных подсказок мне не требовалось. Затем он глубоко закашлялся и выплюнул какой-то комок, звук которого был крайне неприятным. Я уловила слабый запах меди.

– Кровь в мокроте? – спросила я.

– Похоже на то, – прорычал он, а затем добавил: – Оу.

Должно быть, он пригляделся и понял, что я слепая.

– Как ты узнала?

– Инстинкт. Вы – Элайджа Стейн?

Он медленно поднялся на ноги, покачиваясь из стороны в сторону, словно стоял на палубе парусного судна.

– Я – то, что от него осталось, – да.

– Вы – Герой?

Он рассмеялся. Это был уродливый звук, исходящий от жалких остатков изуродованной души.

– Так меня называли. Когда-то.

– Что случилось?

– Я потерпел неудачу, – просто ответил он.

– Как?

Он помедлил и снова сплюнул комок, окрашенный кровью.

– Не припомню, чтобы это было твоим делом, слепая девчонка.

– Я спрашиваю потому, что мне нужен Герой, а насколько я понимаю, вы здесь единственный.

– Что ж, это многое говорит о том, насколько Альбион изголодался по Героям, если я – лучшее, что может предложить эта дыра.

Похоже, стоять и разговаривать для него было слишком утомительно, и он снова опустился на землю.

– Если тебе нужен Герой, настоятельно советую искать где-нибудь ещё. Мне больше нечего дать.

– Она не может ждать так долго.

Он усмехнулся.

– Ты что, из королевской семьи?

– Нет. С чего бы такой вопрос?

– Потому что обычно только королевские особы говорят о себе в третьем лице. Называть себя «она» – как-то так…

– Речь не обо мне. Речь о маленькой девочке. И у неё осталось не так много времени, чтобы я могла позволить себе и дальше разыскивать Героя.

Я вкратце описала ему положение Энн и то, как время играет против неё. Что каждый прошедший день неумолимо приближает её ещё на шаг к неизбежному – к тому моменту, когда разум предаст её и рухнет под непосильной ношей снов и видений.

– Я бы дала ей неделю, не больше.

Он слушал молча, не перебивая, пока я не закончила. Затем спросил:

– И что ты собираешься делать?

– Я намерена спасти её.

– Слово «как» напрашивается само собой.

– Неподалёку отсюда есть горная цепь. Два дня пути, не больше. Мне понадобится проводник и, что куда важнее, защитник.

– Ты о Крыле Ворона? Хребте на востоке?

– Именно.

– Да, конечно, я знаю дорогу. Он прочистил горло, но, к счастью, на этот раз воздержался от плевка. – Всегда гадал, что такого в этих местах, раз всё называют в честь воронов. Вороний Клюв, Крыло Ворона, а там на западе Чернота Ворона…

– Причину этого, – произнесла я, – можно найти как раз на Крыле Ворона.

– Не совсем понимаю, о чём ты.

Я опустилась на колени, чтобы мы оказались лицом к лицу, хотя, разумеется, зрительный контакт тут не имел значения.

– Там живёт человек. Старец. Его называют мудрецом или магом. Некоторые утверждают, что он потомок богов. Его зовут Ворон, и говорят, будто он высек весь этот край из скал и лесов, что некогда здесь были, и сделал его пригодным для жизни людей. И если кто и знает способ исцелить Энн, то это именно Ворон.

– И что он получит взамен? – спросил Элайджа Стейн. – Ничто не даётся даром, слепая девчонка. Какой будет цена Ворона?

– Я не знаю. Но какова бы она ни была, я готова её заплатить.

– Ради девочки, которая для тебя ничего не значит?

– Она страдает.

– Страдает из-за того же «дара», что есть и у тебя, верно? – Когда я кивнула, он продолжил: – И ты думаешь, что если сумеешь её спасти, то тем самым облегчишь ношу, которую несёшь сама. Я прав?

– Я несу благословение, а не проклятие. То, что мне пришлось отдать, дабы обрести то, что у меня есть сейчас… это была честная сделка. Более чем справедливая.

– Хех. – Его это, похоже, позабавило. – Не уверен, где здесь правда, а где лишь нежелание слепой девчонки заглянуть в единственное место, которое она всё ещё способна видеть: в саму себя.

Затем он замолчал. Я ждала. Я знала, что он заговорит снова.

И он заговорил. Но на этот раз в его голосе не осталось ни тени насмешки. Только мрачная, вязкая безысходность, которую не смог бы смыть даже океан алкоголя.

– В прошлый раз, когда жизнь девочки оказалась в моих руках, – произнес он, – она умерла. Я подвёл её. Подвёл как защитник. Подвёл как Герой. Подвёл как мужчина. Поверь мне, слепая девчонка: я не тот человек, в чьи руки стоит доверять жизнь ещё одной девочки. В сущности, даже две жизни: её и твою.

– Может быть, – ответила я. – Но вы – единственный, кто у меня есть.

– Что ж, тогда, думаю, стоит сказать прямо: если это так, ты по уши влипла.

Я разыграла единственную карту, которая у меня осталась.

– Вы не думали о том, что…

– Что если я помогу тебе, то это хоть как-то искупит вину за смерть той девочки, что погибла под моей защитой? – Да, думал. И всё равно считаю, что ты по уши влипла.

– Справедливо. Что ж, я всё равно отправляюсь в путь, с вами или без вас, полагаю, вопрос лишь в том, будет ли у меня компания в этом безнадёжном деле.

Это заставило его расхохотаться так яростно, что он зашёлся кашлем. Я не могу быть уверена, но, кажется, вместе с кашлем наружу вышла половина одного из его лёгких. Когда ему наконец удалось взять себя в руки, он сказал:

– Ладно, слепая девчонка. Будь по-твоему. У меня лишь одна просьба.

– И какая же?

– Дай мне как следует проспаться и выветрить из себя всю эту дрянь, что бродит у меня внутри. Иначе толку от меня не будет совсем. А учитывая, как мало его и так…

– Делайте, как сочтёте нужным.

– Премного благодарен.

С этими словами он обмяк и рухнул на землю с тяжестью только что поваленного дуба, после чего тут же захрапел во весь голос. Аккуратно расправив свои одеяния, я села рядом с ним и стала ждать, когда он проснётся.

1 2